Спустя два года после освобождения из российской тюрьмы американский журналист The Wall Street Journal Эван Гершкович опубликовал мемуары о своем заключении. Книга «Эта проклятая прекрасная земля» уже успела попасть в десятку бестселлеров в категории nonfiction газеты The New York Times. Русская служба «Голоса Америки» поговорила с журналистом о том, что помогло ему выжить в тюрьме и как он заново привыкал к нормальной жизни на свободе.
«Голос Америки»: Эван, поздравляю с выходом книги! Мы, журналисты, очень этого ждали. Расскажи, пожалуйста, что помогло тебе психологически выжить в российской тюрьме?
Эван Гершкович: Мне кажется, прежде всего нужно понимать, что я работал в России пять с половиной лет. Я писал статьи о том, как устроена российская тюремная система, и знал, как работает судебная система: что происходит, когда продлевают предварительное заключение, сколько может продолжаться следствие.
Я также писал об обменах заключенными и знал, что российские власти любят говорить об «обменном фонде». Поэтому я понимал, что существует определенная логика и что мое дело могут рассматривать в контексте возможного обмена.
Лефортово — неприятное место, но в целом со мной обращались намного лучше, чем со многими другими заключенными. Меня не пытали, нормально кормили, я мог принимать горячий душ. Ко мне мог приходить американский посол, начальники СИЗО спрашивали, как у меня дела.
Я понимал, что ко мне будут относиться иначе, чем к российским политзаключенным или украинцам, которых забрали с оккупированных территорий. Однажды вечером я включил НТВ и услышал, как в эфире говорили о пополнении российского «обменного фонда» в связи с моим делом. Как бы цинично это ни звучало, это многое объясняло.
Это помогало мне оценивать ситуацию и понимать, что, вероятно, я не проведу в заключении 12–20 лет. Я надеялся, что меня освободят раньше, возможно, через полтора-три года, а не через пять лет или больше. Я старался мыслить в таком ключе.
Еще мне очень помогло то, что я оставался репортером. Во мне есть журналистский азарт. Я думал: «Это интересно. Я не могу изменить ситуацию, в которой оказался, но могу разговаривать с людьми и узнавать что-то новое».
Не каждому журналисту выпадает возможность сидеть и разговаривать с сотрудниками ФСБ. Я продолжал воспринимать происходящее как репортерскую работу: даже находясь в заключении, я мог собирать материал.
Кроме того, русский язык — мой родной с детства, поэтому я мог общаться с сокамерниками, охранниками и сотрудниками спецслужб. И, слава богу, у меня есть чувство юмора. В такой ситуации без него очень сложно: дни, недели и месяцы тянутся бесконечно, и нужно уметь смеяться.
У меня был огромный круг поддержки — семья и друзья, как в России, так и за ее пределами. Люди приносили мне письма в Лефортово, помогали с передачами. Я не проходил через все это в одиночку.
И, конечно, мне очень повезло с российскими адвокатами. Они приходили, поддерживали меня, шутили, помогали отвлечься. В СИЗО адвокаты — одни из немногих людей, которых ты регулярно видишь. Без такой поддержки было бы гораздо сложнее.
«Голос Америки»: Ты рассказываешь, что много общался с сокамерниками и сотрудниками тюрьмы. Какое впечатление у тебя сложилось об их отношении к российской власти и происходящему в стране?
Эван Гершкович: У меня сложилось примерно такое же впечатление, как и тогда, когда я работал репортером на свободе. В России очень сложно проводить опросы общественного мнения, поэтому приходится искать другие способы понять, что люди действительно думают.
Еще в первый год полномасштабной войны, а также за годы работы в России у меня сложилось впечатление, что примерно 15% людей решительно поддерживают Путина и войну, еще около 15% выступают против Путина, а большинство — примерно две трети общества — находятся где-то посередине.
При этом очень трудно понять, что они на самом деле думают. Кто-то может поддерживать Путина, но быть против войны. Кто-то выступает и против войны, и против Путина. А кто-то вообще не хочет думать о политике.
В тюрьме я познакомился с политзаключенными, которые, естественно, выступали против Путина. Но я встречал и людей, которые воевали на стороне ЧВК «Вагнер» и хотели вернуться на фронт. Были и те, кого посадили за обычные уголовные преступления, например кражи, но которые при этом считали, что Россия — великая страна и Путин молодец.
Интересно, что это касалось не только заключенных, но и сотрудников ФСИН. Например, в Екатеринбурге я разговаривал с одним охранником и пытался понять, что он действительно думает о войне. Я дал ему понять, что понимаю, насколько сложно ему открыто высказываться: он работает в государственной структуре, и ему непросто говорить о своих взглядах.
Он просто улыбнулся. Но иногда и такой реакции достаточно, чтобы понять, что человек не хочет или не может говорить прямо.
Сотрудники ФСБ тоже говорили мне, что в целом поддерживают происходящее, но при этом признавали, что в случае с Украиной российские власти, возможно, зашли слишком далеко. По моим ощущениям, общая картина с тех пор не изменилась.
«Голос Америки»: Когда ты находился в заключении, твои друзья давали интервью и говорили, что ты искренне любил Россию и интересовался этой страной. Изменилось ли твое отношение после того, что ты пережил? И собираешься ли ты продолжать освещать Россию как журналист?
Эван Гершкович: Мне вообще кажется, что разговоры о любви к России могут быть ложными. Само по себе это ничего не говорит о том, что человек думает. Можно любить страну по разным причинам, и это необязательно означает, что ты поддерживаешь ее правительство.
Я никогда не говорил, что люблю Россию, — так говорили мои друзья. Но я действительно приехал туда без иллюзий относительно того, как работает путинский режим. Были оккупированные территории Украины, убийства Бориса Немцова и Анны Политковской. Я понимал, с какой системой имею дело.
Когда меня задержали, я испытал шок. Это не было сюрпризом в том смысле, что действия российских властей укладывались в логику режима. Я просто не ожидал, что они перейдут эту красную линию и начнут задерживать иностранных корреспондентов таким образом.
У меня есть личная связь с Россией. Моя мама родом оттуда, я вырос в русскоязычной семье, дома говорил по-русски. Я приехал в Россию в 25 лет, познакомился там с девушкой, жил, общался с друзьями. Я любил нашу дачу и русскую кухню — это часть среды, в которой я вырос, и она для меня многое значит.
Но то, что произошло со мной, связано с путинским режимом и ФСБ, а не с русским языком или культурой. Я надеюсь, что когда-нибудь в России снова появятся возможности для реформ. Что касается моей журналистской работы, для меня книга «Проклятая, прекрасная земля» стала завершением этапа моей карьеры, связанного с Россией.
Мне хочется освещать и другие темы. Летом, после того как я закончил книгу, я вернулся к работе в The Wall Street Journal и занимался совершенно другими темами. Мне интересно расширять круг тем, которыми я занимаюсь.
Для иностранных корреспондентов часто наступает момент, когда они заканчивают работу в одной стране и переезжают дальше. У меня все закончилось не так, как мне хотелось бы, но жизнь продолжается.
«Голос Америки»: Насколько сложно было адаптироваться к обычной жизни после освобождения? Изменились ли твои привычки или характер?
Эван Гершкович: Мой характер не изменился — я остался тем же человеком. Но на адаптацию ушло примерно столько же времени, сколько я провел в заключении.
Ты привыкаешь к совершенно особенной жизни. Возвращение отчасти напоминает спуск с Международной космической станции, а отчасти — возвращение из детского сада во взрослый мир. В заключении ты сильно изолирован, почти не общаешься с другими людьми, а после освобождения внезапно оказываешься в огромном новом мире.
Кроме того, у тебя отнимают свободу воли, и потом приходится заново учиться выбирать, действовать самостоятельно и приспосабливаться к обычной жизни.
Во время заключения я старался не давать волю эмоциям. Нельзя было позволять себе плакать или слишком эмоционально реагировать на происходящее — нужно было держаться. Но после освобождения все накопленное начало выходить наружу.
У меня были панические атаки, я испытывал злость, не мог спать. Я начал работать с терапевтом, который помогал мне справляться с посттравматическими симптомами.
В какой-то момент я понял, что мне нужно разобраться и со своей русской частью.
Я вырос в русскоязычной семье, дома меня называли Ваней. В тюрьме почти все обращались ко мне именно так. Я говорил по-русски, а возможность разговаривать по-английски была ограничена: американский посол приезжал примерно раз в месяц, и у меня появлялся час в месяц, чтобы поговорить по-английски.
Из-за этого я чувствовал, что сильнее погружаюсь в ту часть своей личности, которая связана с русским языком и культурой. Я решил, что мне нужно поработать с этой стороной себя, и продолжил терапию.
Мне кажется, работа над книгой тоже стала способом справиться с травмой. Чтобы пережить тяжелый опыт, нужно о нем думать, говорить и пытаться его осмыслить. Книга позволила мне сделать именно это.
Я, конечно, хотел, чтобы она стала журналистским материалом для широкой аудитории, но одновременно это очень личная история.
В итоге на восстановление у меня ушло около полутора лет. Сейчас я чувствую себя нормально, ощущаю себя тем же человеком, вернулся к работе и общаюсь с друзьями. В какой-то момент начинаешь воспринимать произошедшее как опыт, который остался позади, и двигаться дальше.
Мне повезло, что российские власти не пытались меня сломать. Я понимаю, что пережить все это было бы намного сложнее, если бы меня пытали, постоянно угрожали убийством или подвергали другим формам жестокого обращения. Мы знаем, что происходит с некоторыми политзаключенными и украинцами, находящимися в российских СИЗО.
Но мне все же потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя и снова почувствовать себя нормально.
«Голос Америки»: Ты рассказывал в других интервью, что по твоей книге собираются снять фильм. Что ты можешь сказать об этом проекте?
Эван Гершкович: Права на экранизацию моих мемуаров приобрели люди, которые теперь сами занимаются проектом. Мне понравилась их идея, и мне очень нравится режиссер Эдвард Бергер, который снял «Конклав» и «На Западном фронте без перемен».
Мы хотели избежать фильма в духе «Холодной войны 2.0» — чего-то, что просто использовало бы Россию как интересный политический фон. Мне понравился предложенный подход, поэтому я согласился на эту экранизацию.
Но дальше проектом занимаются они. Я не участвую в создании фильма и не знаю, кого выберут на главную роль.